Перевод с английского: Катерина Баркова

Раньше я частенько злился на людей за то, что они, к примеру, старались быть со мной добрыми, потому что не мог понять такого их поведения. Я не понимал людей, пытающихся отдать мне что-либо или даже все. Я хотел, чтобы вещи становились моими обычным способом. «Сколько стоят эти штаны?» «Три доллара». «Хорошо, я возьму их». Вот и все. И без всякого там невнятного бормотания. Сколько? Три доллара. Замечательно, заверните-ка мне их.

В день, когда я в первый раз надел на себя дядины штаны, мой дядя, отойдя на несколько шагов в сторону, чтобы получше осмотреть меня, произнес:

– Сидят как влитые.

– Да, сэр, – ответил я.

– И сверху достаточно места, – сказал он.

– Да, сэр, – ответил я.

– И сзади облегают что надо, – сказал он.

– Да, сэр, – ответил я.

Затем, по какой-то немыслимой причине, как если бы, к примеру, традиция, связанная со штанами, передавалась бы в нашей семье из поколения в поколение, мой дядя вдруг чрезвычайно растрогался и пожал мне руку, при этом лицо его стало бледным от внезапно нахлынувшего на него чувства радости и восхищения. Не в состоянии вымолвить ни слова, он покинул тогда наш дом, как человек, который расстается с чем-то очень для него трогательным, потому что не может выдержать близости этого трогательного. Я же принялся выяснять, смогу ли я, приложив при этом должные старания, перемещаться в дядиных штанах из одного места в другое.

Да, ходить в штанах я определенно мог. В той или иной степени я, конечно, чувствовал некоторые затруднения, однако передвигаться в них все же было возможно. Ощущение того, что я нахожусь под надежной защитой, у меня отсутствовало, зато я знал, что «прикрыт», знал, что могу двигаться и после небольшой тренировки даже наловчусь делать это довольно быстро. Дело оставалось за практикой. Впереди меня ожидало несколько месяцев полной беспомощности, но я верил, что со временем, смогу передвигаться по этой земле осторожно и даже с некоторым оттенком элегантности.

Я носил штаны своего дяди много месяцев, и это были самые несчастные месяцы в моей жизни. Почему? Да потому что в то время в моде были вельветовые штаны. Сначала, модными считались обычные вельветовые штаны, а потом, год спустя, когда Калифорния ощутила веяние испанского ренессанса, на смену им пришли испанские вельветовые штаны. Это были расклешенные штаны с красной полосой, расходившейся к низу, часто у них имелся пояс шириною в пять дюймов, а иногда и декоративная стежка вокруг талии. Четырнадцатилетние мальчишки в таких вот вельветовых штанах не просто чувствовали себя уверенно и свободно, они знали, что были одеты по последней моде и стало быть могли совершать сколько угодно беззаботных и доставляющих радость поступков, как то ухаживать за девчонками, болтать с ними и всякие прочие штуки того же рода. Я же не мог. Таким образом, мне представляется совершенно закономерным то, что в печали своей я обратился к Шопенгауэру и начал презирать женщин, а затем и мужчин, детей, быков, крупный рогатый скот, чудовища джунглей и рыбу. «Что есть жизнь? – частенько спрашивал я себя тогда. – Да кем же они себя возомнили только лишь по тому, что у них есть испанские вельветовые штаны? Читали ли они Шопенгауэра? – Нет. Знают ли они, что Бога не существует? – Нет. Догадываются ли они хоть в самой малой степени о том, что любовь есть наискучнейшее из всех переживаний на земле. – Нет. Невежды! Они носят свои чудесные вельветовые штаны, но при этом неведение не позволяет им видеть того, что является очевидным. Они же и понятия не имеют о том, что все это – одна жестокая насмешка, а сами они лишь жертвы чей-то коварной шутки!»

Нередко я злобно смеялся над ними.

Однако, время от времени я все же забывал о том, что мне было известно, что я почерпнул об устройстве этого мира из Шопенгауэра, и по простоте душевной, оставив в стороне разного рода глубокие философские раздумья, я начинал ухаживать за девчонками, чувствуя себя при этом беззаботно и радостно, и при этом в очередной раз убеждался в том, что надо мной все смеются. Дело было в дядиных штанах. Эти штаны не были предназначены для ухаживаний за девчонками. Они распространяли вокруг себя оттенок грусти, печали и меланхолии, и поэтому наблюдать за тем, как человек, одетый в такие штаны, ухаживает за девчонкой, было чрезвычайно забавно, а находиться на месте этого человека – чрезвычайно печально.

Я начал откладывать каждый цент, каждый пятицентовик и каждый десятицентовик, который попадал мне в руки, и стал терпеливо ждать своего часа. Наступит тот день, когда я войду в магазин и скажу, что хотел бы купить испанские вельветовые штаны-клеш, сколько бы они там ни стоили.

Прошел год. Скорбный год философских размышлений и неприятия рода человеческого.

Я по-прежнему откладывал каждый цент, каждый пятицентовик и каждый десятицентовик, зная, что придет время и у меня будут свои собственные испанские вельветовые штаны. Я буду «прикрыт», буду чувствовать себя под надежной защитой и одновременно буду являться обладателем предмета одежды, в котором человек может ощущать себя только беззаботно и радостно и никоим образом иначе.

Да, я накопил достаточно денег, да, я пошел в магазин и да, я купил испанские вельветовые штаны-клеш, однако месяц спустя, когда начался новый учебный год, я пришел в школу и обнаружил, что никто кроме меня уже не носит вельветовые штаны такого фасона. Похоже, что период испанского ренессанса завершился. Новые модные вельветовые штаны были очень консервативны: исчез клеш, исчез пояс шириною в пять дюймов, исчезла декоративная строчка. Обычные вельветовые штаны и ничего больше.

И как же я после этого мог чувствовать себя радостно и беззаботно?! И как же я после этого мог выглядеть радостно и беззаботно?! А самое ужасное было в том, что штаны-то мои действительно выглядели радостно и беззаботно! Мои собственные штаны! Штаны, которые купил я! Радостно и беззаботно выглядели они. Таким образом, я пришел к выводу, что это всего-навсего означает лишь то, что теперь и я обязан во всех своих начинаниях быть таким же радостным и беззаботным, как и мои штаны. Я не мог ходить в этих штанах в школу и не быть при этом радостным и беззаботным, поэтому я решил, что буду радостным и беззаботным. Я стал проявлять свое остроумие при любой благоприятной возможности и получал по ушам. Я стал очень часто смеяться и обнаружил, что всегда, когда смеялся я, не смеялся больше никто.

Мучения мои были просто невыносимы, поэтому я бросил школу. Тем не менее, я убежден, что если бы не все те мои злоключения, связанные с испанскими вельветовыми штанами-клеш, я не был бы философом, коим являюсь теперь.

I used to get pretty angry about people perhaps wanting to be kind to me, because I couldn’t see it that way. I couldn’t see people giving me something, or anything. I wanted to get my stuff the usual way. How much are these pants? They are three dollars. All right, I’ll take them. Just like that. No hemming or hawing. How much? Three dollars. O.K., wrap them up.

The day I first put on my uncle’s pants my uncle walked away several paces for a better view and said, “They fit you perfectly.”

“Yes, sir,” I said.

“Plenty of room at the top,” he said.

“Yes, sir,” I said.

“And nice and snug at the bottom,” he said.

“Yes, sir,” I said.

Then, for some crazy reason, as if perhaps the tradition of pants had been handed down from one generation to another, my uncle was deeply moved and shook my hand, turning pale with joy and admiration, and being utterly incapable of saying a word. He left the house as a man leaves something so touching he cannot bear to be near it, and I began to try to determine if I might be able, with care, to get myself from one point to another in the pants.

It was so, and I could walk in the pants. I felt more or less encumbered, yet it was possible to move. I did not feel secure, but I knew I was covered, and I knew I could move, and with practice I believed I would be able to move swiftly. It was purely a matter of adaptation. There would be months of unfamiliarity, but I believed in time I would be able to move about in the world gingerly, and with sharp effect.

I wore my uncle’s pants for many months, and these were the unhappiest months of my life. Why? Because corduroy pants were the style. At first ordinary corduroy pants were the style, and then a year later there was a Spanish renaissance in California, and Spanish corduroy pants became the style. These were bell-bottomed, with a touch of red down there, and in many cases five-inch waists, and in several cases small decorations around the waist. Boys of fourteen in corduroy pants of this variety were boys who not only felt secure and snug, but knew they were in style, and consequently could do any number of gay and lighthearted things, such as running after girls, talking with them, and all the rest of it. I couldn’t. It was only natural, I suppose, for me to turn, somewhat mournfully, to Schopenhauer and to begin despising women, and later on men, children, oxen, cattle, beasts of the jungle, and fish. What is life? I used to ask. Who do they think they are, just because they have Spanish bell-bottomed corduroy pants? Have they read Schopenhauer? No. Do they know there is no God? No. Do they so much as suspect that love is the most boring experience in the world? No. They are ignorant. They are wearing the fine corduroy pants, but they are blind with ignorance. They do not know that it is all a hollow mockery and that they are the victims of a horrible jest.

I used to laugh at them bitterly.

Now and then, however, I forgot what I knew, what I had learned about everything from Schopenhauer, and in all innocence, without any profound philosophical thought one way or another, I ran after girls, feeling altogether gay and lighthearted, only to discover that I was being laughed at. It was my uncle’s pants. They were not pants in which to run after a girl. They were unhappy, tragic, melancholy pants, and being in them, and running after a girl in them, was a very comic thing to see, and a very tragic thing to do.

I began saving up every penny and nickel and dime I could get hold of, and I began biding my time. Some day I would go down to the store and tell them I would like to buy a pair of the Spanish bell-bottomed pants, price no consideration.

A mournful year went by. A year of philosophy and hatred of man.

I was saving the pennies and nickels and dimes, and in time I would have my own pair of Spanish style corduroy pants. I would have covering and security and at the same time a garment in which a man could be nothing if not gay and lighthearted.

Well, I saved up enough money all right, and I went down to the store all right, and I bought a pair of the Spanish bell-bottomed corduroy pants all right, but a month later when school opened and I went to school I was the only boy at school in this particular style of corduroy pants. It seems the Spanish renaissance had ended. The new style corduroy pants were very conservative, no bell-bottoms, no five-inch waists, no decorations. Just simple ordinary corduroy pants.

How could I feel gay and lighthearted? I didn’t look gay and lighthearted. And that made everything worse, because my pants did look gay and lighthearted. My own pants. Which I had bought. They looked gay and lighthearted. It meant simply, I reasoned, that I would have to be, in everything I did, as gay and lighthearted as my pants. Otherwise, naturally, there could never be any order in the world. I could not go to school in such pants and not be gay and lighthearted, so I decided to be gay and lighthearted. I was very witty at every opportunity and had my ears boxed, and I laughed very often and discovered that invariably when I laughed nobody else did.

This was agony of the worst kind, so I quit school. I am sure I should not now be the philosopher I am if it were not for the trouble I had with Spanish bell-bottomed corduroy pants.